Moteyunaite I. “Foolishness for Christ, love and maternity in Ludmila Ulitskaya's play "The Seven Saints"”, Проблемы исторической поэтики. 8, (2008): DOI: 10.15393/j9.art.2008.3470


Том 8

The problems of historical poetics


Foolishness for Christ, love and maternity in Ludmila Ulitskaya's play "The Seven Saints"

Moteyunaite
   I V
Pskov
Key words:
Ludmila Ulitskaya
Russian literature of the late 20th century
historical play
God's fool
Blessed
the Blessed Virgin
Summary:

The article presents a new understanding of such a complex cultural phenomenon as foolishness for Christ through the example of Ludmila Ulitskaya's historical play "The Seven Saints". The author shows that the hero of the 1990's became a blessed woman (a God's fool), who neither sets an optimistic example nor gives faith in the triumph of spirit, but who can only die with dignity, following Christ's way and His final sacrifice.




Текст статьи

В 1990-е годы наука о литературе стала особенно широко использовать слово «юродство», применяя его к анализу творчества и мировоззрения разных писателей, от Ф. М. Достоевского до Вен. Ерофеева. Во многом этому способствовали работа А. М. Панченко о юродивых в древнерусской агиографии1 и книга С. А. Иванова о подвиге юродства в византийской культуре2, актуализировавшие тему. Применительно к литературе Нового времени черты юродства были интересно осмыслены в статье Лены Силард о повествовательной традиции Достоевского в творчестве А. Белого3, а также продуктивно использованы В. В. Ивановым при анализе идеологии Достоевского4. Вероятно, с его легкой руки через юродство ученые стали объяснять не только многих героев Достоевского, но и художество А. М. Ремизова6, творческую позицию А. П. Платонова6,

_______

* Мотеюнайте И. В., 2008

1 Панченко А. М. Древнерусское юродство // Лихачёв Д. С, Панченко А. М. «Смеховой мир» Древней Руси. Л., 1976.

2 Иванов С. А. Византийское юродство. М., 1994.

3 Силард Л. От «Бесов» к «Петербургу»: между полюсами юродства и шутовства. (Набросок темы) // Studies in Russian Prose. Stockholm, 1982.

4 Иванов В. В. Безобразие красоты. Петрозаводск, 1993.

5 Доценко С. Н. Нарочитое безобразие // Эротика в русской литературе. Литературное обозрение (специальный выпуск). 1992. С. 73—74; Нагорная Н. А. Феномен юродства и юродивый герой А. М. Ремизова // Культура и текст. СПб.; Барнаул, 1997. Вып. 1. Литературоведение. Ч. 1. С. 73—75.

 

595

специфику юмора Д. Хармса7, личное мужество Н. Рубцова8 и многое другое. Все это свидетельствует о востребованности кода юродства для научной рефлексии художественного творчества.

Собственно в художественной литературе конца XX века юродство также не обойдено вниманием, причем оно привлекает не столько тематически, сколько идеологически. Например, повесть Б. Евсеева «Юрод» (Postscriptum. 1998. № 1) можно рассматривать как яркое проявление этой тенденции.

Обобщая, можно сказать, что сегодня юродство предстает сложным и объемным культурным явлением. Каждое новое осмысление его неизбежно продолжает традицию, подключая новый контекст и актуализируя одну из его граней. В этом смысле представляется очень интересной пьеса Л. Улицкой «Семеро святых» (1993).

Ее сюжет взят из действительности. В августе 1919 года в деревне Пуза Ардатовского уезда известная в округе блаженная Дуня (Евдокия Шейкина) была вместе с хожалками расстреляна большевиками по ложному обвинению в антивоенной пропаганде. Источником сведений для автора могло стать «Житие блаженной старицы Евдокии» в изложении В. И. Долгановой, распространявшееся в самиздате в 1970-е годы.

Мир пьесы Улицкой сужен географически и социально. Действие происходит в доме блаженной или около него; исторических деятелей в произведении нет. В афише указаны только имена и возраст, иногда социальный статус, позволяющий распределить действующих лиц на две неравные группы: связанные с церковной культурой и оторванные от нее. Верующие персонажи группируются вокруг блаженной Дуси. Периферийная, почти маргинальная,

_______

6 Голубков М. М. Творческое поведение писателя как социокультурный механизм (1920—1930-е годы) // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 2001. № 3. С. 20—33; Меньшикова Е. Р. Трагический парадокс юродства, или Карнавальный гротеск Андрея Платонова // Вопросы философии. 2004. № 3. С. 111—133.

7 Гладких Н. В. Даниил Хармс, шутовство и юродство // Тезисы выступлений на X Международной научной конференции «Проблемы литературных жанров» (Томск, 15—17 октября 2001 г.). Томск, 2002.

8 Никонычев Ю. Юродивый русской поэзии // Книжное обозрение. 1999. № 51. Рец. на кн.: Рубцов Н. Звезда полей: Собр. соч. М., 1999.

 

596

социальная среда — блаженная с хожалками, местная юродивая, священник, жители деревни — становится в пьесе центральной.

Действие начинается картиной больных и убогих: худая женщина с больной девочкой, согнутая пополам старуха, Надька с подбитым глазом, пьяный Голованов. В таком ряду беременность Веры, «почти девочки», выглядит тоже некоей «неправильностью». Печать физической ненормальности, лежащая на героях, воспринимается знаком общего извращения жизни. Выбор места и распределение героев символичны: духовный центр русской жизни исторически перемещается на периферию общества, в котором практически нет места святым подвижникам. Торжествует идеология, примирение которой с духовными основами русской жизни невозможно. В частности, если русские цари и российские императоры приходили к юродивым за помощью и вместе со всем народом почитали блаженных (исключением здесь, как и во многом другом, был только Петр I), то правившие в стране с 1917 года власти к юродивым нетерпимы и нарушают традицию их неприкосновенности. Таким образом, в произведении актуализируется этимология юродства, как она объяснена иеромонахом Алексием (Кузнецовым) в работе «Юродство и столпничество» (СПб., 1913):

...юродство... есть отверженность известным родом, обществом некоторых лиц9.

Сюжетный конфликт пьесы основан на столкновении Дуси с комиссаром Роговым. В его образе отчетливы дьявольские черты: поразительно черный цвет волос, сравнение с чертом, прозвище «рогатый»; существование комиссара связано с блудом, пьянством и кощунством; лейтмотивом его восприятия людьми является чувство страха. Стремление Рогова к разрушению («Все развалим, все запашем, а потом плясать пойдем»10) мотивируется глубокой душевной пустотой героя; в распространении ее на окружающее он очень агрессивен. Чаяния этого персонажа утверждают радость уничтожения жизни. В новом он выделяет общность на основе обезличивания человека и обезбоживания жизни.

_______

9 Алексий (Кузнецов). Юродство и столпничество. Религиозно-психологическое исследование. СПб., 1913; Репринт. М., 2000. С. 62.

10 Улицкая Л. Семеро святых // Современная драматургия. 2004. № 3. С. 36. Далее цитирую по этому изданию с указанием страниц.

 

597

От нас такой народ пойдет, какого еще не было. Новый народ. Все будет общее, все будет новое. Государство будет новое. И земля, и небо. А теперешний народ ни на что не годится. Пусть и перемрет (С. 41).

Посягательство на переделку не только народа, но и вселенной обнажает масштабность замысла, отменяющего Бога.

Конфликт проясняется и именами действующих лиц, выводящими события на символический уровень. В частности, девушка, изнасилованная Роговым, носит имя Вера. Именно вера людей является главным объектом разрушительных действий комиссара:

Здесь другое важно: кто признает над собой власть Бога, для того всякая другая власть — тьфу! И советская им — тьфу! И потому нам церковники первые враги (С. 42).

Артикулирование героем этой идеи проясняет смысл самоубийства героини: оно призвано указать на оскудение веры в жизни людей и неизбежность высочайшей платы за это. В образе комиссара Рогова символический акцент сильнее, чем психологический или политический.

Конфликт разрешен физической гибелью и духовной победой верующих. Принявшие мученическую смерть герои обозначены как святые названием произведения. Однако два образа еще в афише определены по чину: юродивая и блаженная. Автор внимателен к обозначенному статусу, последовательно отражая особенности поведения блаженной как больной пророчицы и юродивой как изображающей сумасшествие. В образной системе пьесы они противопоставлены друг другу. Например, мотив огня, связанный с Маней Горелой (следы ожогов на лице и прозвище), соответствует мотиву воды, сопровождающему Дусю11. Принципиальное бездомье юродивой, обитающей не просто вне стен, но в пространстве «пороговом» (на крыше и около кладбища), оттеняет жесткую прикрепленность к дому блаженной, которая не может самостоятельно ходить. Лихое показное святотатство резко отличает Маню от набожных обитателей дусиного дома.

Такое четкое различение блаженных и юродивых вообще встречается нечасто. В соответствующей статье «Словаря...» В.И.Даля синонимом юродивого выступают безумный

______

11 Важность воды для блаженной в пьесе Улицкой соответствует поведению прототипа. О Евдокии Шейкиной известно, что она особенно трепетно относилась к приносимой в дом воде.

 

598

и божеволъный дурачок, в его определении подчеркивается изначальное отклонение: отроду сумасшедший. Однако последнее свойственно как раз тем, кого принято называть деревенскими блаженными, дурачками, и не может отличать христианского подвижника, юродствующего Христа ради. Этот подвиг люди принимают на себя не самовольно, а только с благословения и по ясному указанию Промысла Божия12. Определение таких юродивых Даль дает отдельно, вторым значением:

...церковь же признает и юродивых Христа ради, принявших на себя смиренную личину юродства13.

Словарная статья отразила общую тенденцию необязательности или сложности различения юродивых и блаженных. В частности, этнографические описания И. Г. Прыжова, М. И. Пыляева, С. В. Максимова объединяют их со старичками, дурачками и подобными им персонажами в одну социальную группу; различия между ними меркнут перед общими чертами: все принадлежат к низким социальным слоям и связаны с народными религиозными традициями.

Однако в науке предпринимались попытки прояснения вопроса о юродивых и дурачках («блаженных»). В 1927 году Е. Беленсон классифицировала виды «юродивости» (термин автора. — И. М.) на основе соотношения безумия и святости14. Автор связывает слабоумие и юродство, учитывая этимологическую родственность слов «юрод» и «урод» («неправильно рожденный»). «Юродивость» осмысляется как религиозный путь; в слабоумии и недоразвитости Беленсон видела первую его ступеньку. Поврежденность, по ее мысли, является предпосылкой Благодати, «дефект обращается в положительное условие роста духовного»15.

______

12 Этот мотив разработан еще в канонических для русской агиографии житиях Симеона Эмесского и Андрея Цареградского. На такую особенность юродства указывали и исследователи юродства от Иоанна Ковалевского (Юродство о Христе, или Христа ради юродивые Восточной и Русской Церкви. М., 1902) и иеромонаха Алексия (Кузнецова) (Юродство и Столпничество. Религиозно-психологическое исследование. СПб., 1913) до С. А. Иванова (Византийское юродство. М., 1994) и Т. Недоспасовой (Русское юродство XI—XVI веков. М., 1997).

13 Даль В. И. Словарь живого великорусского языка. М., 1982. Т. 4. С. 669.

14 Беленсон Е. О подвиге юродства. (О юродстве во Христе) // Путь. Орган русской религиозной мысли. Т. 8 (авг.). Париж, 1927. С. 89—98.

15 Там же. С. 90.

 

599

С иной точки зрения рассматривает связи юродства и безумия С. А. Иванов в своей монографии, останавливаясь на различном понимании ума в восточной и греческой культурах. В частности, различие между дурачком и юродивым ученый видит в активности последнего, навязывающего себя миру.

В пьесе «Семеро святых» обозначенная проблема решается художественными средствами. Образ Мани Горелой строится в соответствии с каноническими представлениями о юродстве как о сознательном исполнении труднейшего христианского подвига. Например, византийские и древнерусские юродивые, изображая сумасшествие, стремились скрыть истинный лик святого страдальца, но у каждого из них был своеобразный поверенный. Эти связанные мотивы разработаны в житиях свт. Исидоры, Симеона Эмесского, Василия Блаженного, Прокопия Устюжского и др. Тайна Мани в пьесе Улицкой (это на самом деле мужчина) раскрывается лишь в финале, но в середине ее священник говорит об ее особом поприще, то есть зрителю демонстрируется благословение ее подвига. Кроме того, дар прорицания героини, свидетельствующий о том, что на ней лежит печать Благодати, очевиден и для персонажей пьесы, и для зрителя, поскольку все предвидения юродивой справедливы: Сучкова оказывается нечиста на руку, распущенность Нади играет роковую роль для действующих лиц.

Жизненная практика юродивого связана со зрелищностью. Осуществляя подвиг, юроды ставят своеобразный спектакль на площади, о чем убедительно писал А. М. Панченко. Маня, как и положено юродивому, раздражает героев своими действиями. Она пляшет и кривляется, поет непристойные песенки, легко рифмует, святотатствует, пародирует действия священника, бросается камнями, активно использует испражнения. Вызывающее поведение героини всегда осознанно и провокативно16. Каждый жест юродивого знаков, он обязательно идеологически нагружен, а не просто загадочен; его интерпретация несвободна и не может основываться на индивидуальных ассоциациях. Для такого героя принципиальна санкционированность любого жеста и слова высшей правдой. В житиях действия юродивых, как известно, описаны скупо. Однако в распоряжении драматурга все-таки был некоторый арсенал поступков

______

16 О провокации как об обязательном элементе юродствования см. подробно в указанной работе С. А. Иванова (С. 9).

 

600

юродов, описанных в литературе, а также черт, им свойственных. В частности, обязательным является обличение людей. Дидактичность юродства отмечена всеми его исследователями. Улицкая акцентирует агрессивное поведение и уличение в грехах; почти все действия Мани обдуманны и нацелены именно на это. В частности, только ей дано укорять блаженную Дусю в гордости. Обобщая, можно сказать, что Маня у Улицкой воплощает жесткость и агрессивность юродства.

Если абсолютно все ее действия продуманны и могут быть разумно объяснены зрителями, то поведение блаженной Дуси намного сложнее. Поступки, объясняемые предвидением, чередуются с очевидными капризами. Например, непонятное собирание семидесяти предназначенных хлебов через страницу объясняется предвидением контрибуции: отец Василий рассказывает Дусе о требовании налога, а читатель понимает, зачем она собирала хлебы. Аналогично приказ блаженной нести себя в храм опережает известие о явившихся туда красноармейцах. Ее провидческие способности подтверждаются и уличениями Марьи, и предчувствием о приходе в дом Арсения Рогова, и требованием позвать человека, которого никто в данный момент не видит на сцене: так с Верой во второй картине, с Настей в седьмой. Развитие действия обычно доказывает, что ее поступки имеют разумную цель, убеждает в правоте блаженной, вызванной сверхчувственным знанием.

Вместе с тем жалобы на нерадивых хожалок, быстрая перемена решения в еде и питье, то угощение Тимоши, то возмущение тем, что он обмакнул хлеб в одно блюдце с ней, обращение к отсутствующему в данный момент человеку и ряд других эпизодов выявляют в Дусе капризную больную. Ее прямые наставления о необходимости послушания иногда кажутся жалобным ворчанием измученной, больной женщины.

Такая непоследовательность действий и избирательность авторской мотивации проявляет для зрителя непостижимое соотношение ума и безумия и ненадежность рацио. Правота больного безумца заставляет усомниться в непогрешимости человеческого разумения. То, что юродивый сознательно стремится манифестировать, блаженный неосознанно демонстрирует собственным примером. Это и показано автором с возможной на сцене наглядностью в образе Дуси. Ее действия, действительно, зачастую непонятны окружающим, но для верующих их высший источник

 

601

несомненен. Например, Маня Горелая изумлена совершенным Дусей над осквернителями храма чудом; о. Василий недоумевает, откуда блаженная знает о контрибуции:

— Как же ты прознала? — Не знаю, может, шепнул кто (С. 33).

Дуся задолго до финала знает, что лежать им с Маней в одной яме, Маня же просится сопровождать блаженную на казнь лишь в самом конце действия.

«Затуманенность» разума Дуси в последней картине проявлена довольно четко, но именно к ней окружающие проявляют особенное почтение; блаженная сама руководит смертной процессией, чему не препятствуют даже конвоиры; ее венец возносится в небо ярче и выше других. Понимание ненадежности человеческого разума и, следовательно, его возможной греховности объясняет покаяние юродивой и блаженной. Убедительность этой идеи демонстрируется, прежде всего, осознанием Дусей ограниченности собственных сил и возможностей, о чем она неоднократно прямо говорит. Сцена ведения святых на расстрел демонстрирует послушание христиан, его необходимость постоянно утверждает в пьесе блаженная, оно же заставляет юродивую Маню просить прощение у своей бывшей невесты.

Маня Горелая оказывается переодетым Проклом, бывшим женихом Дуси. Мотив смены пола юродивой играет важную сюжетную роль, скрепляя ряд мотивов пьесы. Прежде всего, это связь супружества, любви и материнства. Несостоявшаяся свадьба Дуси и Прокла определяет их судьбы. Упоминание Дусиной болезни после расстроившейся свадьбы мотивирует в пьесе поврежденность ее ума, а преображение Прокла в юродивую Маню Горелую состоялось после исчезновения жениха накануне свадьбы. Уход от семьи, в частности отказ от супружества — распространенный в агиографии мотив, символизирующий уход из мира. Смысл этого поступка заключается в утверждении любви к Христу как универсальной и высшей любви. Возможная земная близость — брачные узы — заменяется на братственную любовь, соединяющую всех живущих. Иерархия этих видов любви оценена в названии пьесы: это любовь святых.

Неотмирность такого чувства и его непосильность для многих маркируется странностью его носителей: в статусе юродивой и блаженной существенную роль играет тема отклонения и ненормальности. Понимание Дусей, оставленной

 

602

женихом, его поступка — чрезвычайно редкое явление в жизни и очень значимый в пьесе момент: героиня через эту личную драму поняла и приняла собственную жизнь как страдание. Это и определило в ее личной судьбе смену земной любви к мужчине, ведущей к супружеству и материнству, любовью к Богу, воплотившейся жалостью к людям.

Тема материнства разнообразно представлена в пьесе. Женщины в афише не случайно определены по возрасту: «средних лет», «молодая», «без возраста», «старуха», «совсем молодая», «девчонка». Указаны все этапы женской жизни, образы женщины с ребенком и беременной «почти девочки» маркируют ее вечную повторяемость. Однако обращает на себя внимание нереализованность земного материнства героинями. Беременная Вера убивает себя, распутная Надя не имеет детей. Женщина с ребенком оказывается матерью больной девочки, которой юродивая предсказывает скорую смерть. Одна из Дусиных хожалок мечтает о браке, но блаженная указывает ей на невозможность такой судьбы; нерожденные дети Дуси заменены куклами (она дает им отчества от имени «Прокл»).

Как преображение Прокла в Маню напоминает сюжет Ксении Петербургской (в его, так сказать, перевернутом варианте), так куклы связывают образ Дуси с Пашей Са-ровской, которая использовала их в своих предсказаниях17. Перед решением оставить Тимошу у себя Дуся молчит, глядя на кукол; при разговоре с Роговым беспокоится о пропавшей кукле. Она собирает их «под крылышко», спасая и защищая до последнего момента. Игра с куклами — неосуществленное в частной судьбе материнство, замененное материнством в более широком смысле: для всех окружающих. В этом отношении значимы в пьесе обращения. Дусю все называют «матушка»; ее же именование хожалок меняется. В начале она обращается к ним по именам, по мере приближения страшной развязки переходит к обозначению родственных отношений. Отправляя Настю с поручением в 4-й картине, она ласково зовет ее «доченькой», обращается «дочка» к Антонине, благословляя ее перед приходом Рогова, а также к Насте, отпуская

______

17 «Куклы во всех предсказаниях Паши Саровской играли значительную роль. Она любила их как малое дитя: мыла, кормила, укладывала их, обшивала и наряжала, тем самым прикровенно обнаруживая свои предсказания» (Горбачёва Н. Святая Ксения и Дивеевские блаженные. М.: Паломникъ, 2003. С. 309).

 

603

ее перед казнью. Людей вообще в раздумьях о них она чаще всего называет, как и своих кукол, «сиротами» и «деточками».

Дуся выступает в пьесе защитницей и помощницей людей. К ней идут за советом проститутка и священник, у нее просят помощи в беде Вера и Тимоша. Всем по мере сил блаженная помогает. Теплое утешение Вере, материальная помощь о. Василию, участие в судьбе Тимоши с риском для собственной жизни — все это говорит не просто о любви к ближнему и исполнении христианского долга, а о материнской теплоте. Особенно трогательно она проявляется в стремлении накормить несчастных и приласкать страдающих.

Если земное материнство оказывается в пьесе непредставленным, то небесный образ Богоматери сопровождает действие. По молитве к Ней происходят чудеса, о чем рассказано в прологе, а также показано в действии; звуковым сопровождением первой картины становится пение акафиста Божьей Матери, он поется и в дальнейшем; одним из сюжетных мотивов является спасение чудотворной иконы Владычицы, хранящейся в деревенском храме; к Ее иконе на поклоны Дуся отправляет Марью, желающую молиться Николаю Угоднику. Таким образом, участие Богородицы в человеческой жизни разными способами показывается автором.

Обращение Дуси к Богоматери вызвано устоявшейся традицией просить Ее о заступничестве во время невзгод и страданий. Белое покрывало, простертое Богородицей над миром во Влахернском храме в 910 году, стало символом милосердия и защиты мирян. С омофором Богородицы символически коррелируют платки Дуси, ставшие лейт-мотивным образом в пьесе. Ее головной покров сочетает элементы вдовьего платка и фаты невесты. О собирании героиней платков и шалей говорится в первой же картине, вдовьей шалью покрываются собранные для откупа хлебы, в платки заворачиваются куклы, платок снимает с головы Дуся, давая обет немотствования. Учитывая вышесказанное, сгоревшие в сундуке блаженной платки (о чем упоминается в первой картине) можно счесть предвестием страданий, о которых рассказывается в пьесе.

Дуся чувствует словно ослабление зашиты Богородицы в конкретный момент истории; этим объясняются многие ее жесты. Прежде всего, это усердное ограждение собственного дома от внешних злых влияний. Она требует особенной

 

604

воды, непрестанно осеняет крестным знамением предметы туалета и пищи, очень осторожно общается с пришедшим в военной форме Тимошей, строго наказывает Марью за плевание в доме. Решимость блаженной умереть в немалой степени подготовлена осквернением дома:

Весь дом мой опоганили. Как же я теперя тут жить буду? (С. 38)

Страхи Дуси вполне оправданны: никто из пришедших к ней на протяжении действия не принес доброй вести. Все, от толпящихся перед домом в первой картине просителей до отца Василия и Тимоши, идут к блаженной с бедами и просьбами о помощи. Нагнетение несчастий, о которых рассказывают гости, закономерно приводит к появлению в доме «рогатого» Арсения и гибели святых. Таким образом, в блаженной Дусе акцентированы черты матери-заступницы и помощницы: милосердие, любовь и жалость.

Выстроенная автором иерархия между блаженной и юродивой, а также тема Богородицы, введенная в пьесу, особенно интересны в двух отношениях. Во-первых, в контексте исторических произведений с героем-юродивым. Историческая драма Пушкина — Хомякова — Островского, закрепив образ святого юродивого за эпохой Грозного — Годунова, доверила ему определение «голоса истории» в общем гуле противоборствующих сил; при этом образ всегда оставался периферийным в сюжете и в образной системе. Такую его роль учитывали в своих исторических романах и М. Н. Загоскин, и А. К. Толстой. Л. Улицкая, назвав свою пьесу притчей, заявила о необходимости однозначной оценки исторических событий, что и выдвинуло на первый план традиционно второстепенных героев. Носителем же абсолютной правды у нее стала блаженная, потеснив юродивую: заступничество Богородицы, а не обличение людей в грехах оказалось более востребованным. Оттеняет эту черту сравнение с «Борисом Годуновым», где к Богородице апеллирует юродивый Николка:

...нельзя молиться за царя Ирода — богородица не велит18.

Пушкинский герой, в соответствии со спецификой собственного подвига, акцентирует возможный суд Богоматери, дидактичность его резко отличает Николку от персонажей

_______

18 Пушкин А. С. Борис Годунов // Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. Т. IV. М., 1981. С. 247.

 

605

современной пьесы. Здесь актуальным оказалось понимание ограниченности человеческих сил и, следовательно, трагичности истории.

С этим связан и второй момент. Примером личного духовного мужества сегодня выступает не дерзкий, умный и бесстрашный юродивый (то есть герой), а больная, страдающая, любящая, молящаяся за людей блаженная. В исторической перспективе оказывается, что в старину юродивый — своеобразный оптимистический пример, залог веры в духовное торжество и божественную нравственность истории. 1990-е годы выдвинули героем блаженную, которая может лишь достойно погибнуть, повторяя путь Христа и уповая на Его бесконечное милосердие и любовь. Обусловленность героя эпохой в данном случае очевидна. Таким образом, потеснение юродивого героя в исторической пьесе проявляет актуальность эсхатологических мотивов (см. неоднократно звучащие в пьесе слова о «последних временах») в русской литературе 1990-х годов.




Displays: 1567; Downloads: 22;